Сон оборвался тонкой перфолентой.
Умыт, одет, как по команде "Сбор",
Еще раз проверяю документы
И зябко ежась, выхожу во двор.
Народ уже машины прогревает.
Лениво, словно выбившись из сил,
К четвертому подъезду подъезжает
Заказанное ранее такси.
Таксист ворчит, район, мол, плохо знает,
И долго улицу не мог найтить,
И, как бы между прочим, намекает,
Что мне придется малость доплатить.
Ну вот она, совковая натура!
И наглости ее предела нет.
Ты ж поставщик услуг, я - клиентура.
Подумай, что получишь ты в ответ.
Такой сперва попросит сигарету,
Слегка помявшись, спросит прикурить,
А если наглости предела нету -
И легкие попросит одолжить.
Я сзади сел и замолчал в дальнейшем.
А заплатил, приехав на вокзал,
По счетчику: не больше и не меньше…
Ну, вы бы видели его глаза!
Достоинство свое не унижая,
Не дам я этой падле чаевых.
Я принципы чужие уважаю,
Взамен на уважение своих.
А на вокзале шум и заваруха.
Честной народ туда-сюда снует.
У перехода бойкая старуха
С опаской сигареты продает.
По городу их много расплодилось:
Газеты, книги, семечки, цветы…
Вдруг по толпе торговок прокатилось,-
"Менты идут! Менты! Менты!! Менты!!!"
Вот это ни хрена себе сноровка!
Бабулек в семь секунд и след пропал!
На стадион бы их, на стометровку -
Карл Льюис даже в тройку б не попал.
Свой отыскав вагон, купе и полку,
Я отправленья ждал и молча пиво пил.
Потом раскрыл толстушку "Комсомолку",
Ту, что у шустрых бабок прикупил.
От чтения мозги совсем закисли.
Бутылку пива достаю опять
И в тот момент ловлю себя на мысли,
Что вовсе не желаю уезжать.
За жизнь свою поездил я прилично.
Изрядно потоптал асфальт дорог.
Но раньше как-то были безразличны
Маршрут поездок, цель, а так же срок.
Последний месяц все совсем иначе.
Ушла работа постепенно в тень.
Теперь уже считаю за удачу,
Когда свободный выпадает день.
Меня вы лучше спорами не троньте.
Здесь спорить будет только идиот.
Известно всем: дела на личном фронте
Куда важнее остальных забот.
Взглянув с тоской на пасмурное небо,
Я шторы надвигаю на стекло.
Четыре года в Австрии я не был.
Воды за это время утекло…
Другая жизнь, менталитет и климат.
Но это все не главное пока.
Куда важней, как Австрия воспримет
Весь перечень амбиций чужака.
А он не так уж мал, как ни банально:
Работа, вид на жительство, семья…
Мне в этой жизни нужно максимально.
В переселенье душ не верю я.
Мне тридцать лет: не мало и не много.
Остался б я, но дело не во мне.
Способен я на многое, ей-Богу,
Но что до тех способностей стране.
А просто тлеть, кусочками сгорая,
Не мой удел. И жить я не хочу
Никчемность здесь свою осознавая,
Когда совсем другое по плечу.
Хотелось спать, и я наверх забрался.
Ну, а когда, поспав, открыл глаза,
Наш поезд тихо к Бресту приближался.
Как быстро пролетели три часа.
Пока бригада оси нам меняла,
Загнав состав в ангар под апертур,
Таможня пассажиров проверяла.
А я любитель этих процедур.
В купе без приглашенья, как обычно,
Мужик заходит с рацией в руке.
Меня окинув взглядом безразличным,
Вскрывает отделенья в потолке.
Жует жвачку: видно, подогретый…
Вальяжный взгляд, сквозит презренье в нем.
"Оружие, спиртное, сигареты,
Валюту иль наркотики везем?"
"Конечно же везем! Базаров нету!
Две сумки опия, пять ящиков гранат,
Контейнер сигарет, крылатую ракету,
Цистерну спирта, "баксов" дипломат,
Плутония четыре упаковки,
Из Мавзолея тело Ильича,
Коллекцию картин из Третьяковки,
Ну, остальное - так, по мелочам…"
К себе узрев такое непочтенье,
Он попросил к досмотру дипломат.
Пошарил там для пущего значенья,
Закрыл и возвратил его назад.
А смех меня ну так и разбирает:
"Там,- говорю,- двойное дно! Проверь!"
Он, поняв, что лишь время зря теряет,
Вдавил печать и молча вышел в дверь.
На грандиозный шмон взглянуть желая,
Я с полки слез и вышел в коридор.
Спасаясь от нашествия Мамая,
Мужик баул с тряпьем куда-то пёр.
Потом второй, и третий, дальше - больше…
Вот так и шла людская череда.
Ну, знаю я: везут шмотье из Польши,
Но объясните, что везут туда?!
Пусть к "челнокам" я не питал симпатий,
Но все-таки пытался их понять.
Ведь не секрет: при нынешней зарплате
Проблема даже кошку содержать.
На беспредел таможни насмотревшись,
Утратив к "челнокам" свой интерес,
Я чуть размялся, пивом подогревшись,
И вновь на полку верхнюю залез.
Ну, наконец нам лапти поменяли,
Слегка уменьшив их по ширине.
И весь состав к вокзалу подогнали,
Теперь уже к Варшавской стороне.
Вот слышу, как проносится команда:
"Всех просим приготовить паспорта!"
На этот раз погранотряда банда
Осыпалась на нас, как пыль с куста.
Таможенный контроль пройдя успешно,
Лениво с полки вниз спускаюсь я.
Рассматриваю паспорт свой неспешно.
А что, как скажут; - "Рожа не твоя!"
У них ведь как: "Дышите! Не дышите!
Откройте рот! Смотрите мне в глаза!
Усы отклейте и парик снимите!
Не ваша рожа; - я бы так сказал".
Один зашел в купе. Без промедленья
Меня и паспорт взглядом посверлив,
Поставил штамп без лишних рассуждений
И вышел, за собою дверь закрыв.
Я с непривычки даже растерялся,
Готовясь, как обычно, похохмить.
А от него мастичный штамп остался.
Да, справедливей надо к людям быть.
Вот и блок-пост. За ним уже граница.
Буг под мостом, слегка ледком покрыт.
В Тересполе уже другие лица.
Еще один контроль - и путь открыт.
По Польше ездить просто ненавижу.
Она - как мягкий буфер в мир иной.
Больших различий в жизни я не вижу,
Сравнив хотя бы со своей страной.
А по сему я достаю газету,
Чтоб в ней для мозга пищу отыскать.
Одни статьи достойны лишь клозета,
Другие, в общем, можно почитать.
Нет, не любитель я бульварной прессы,
Я только проявляю интерес.
Когда ж в статье чужие интересы,
Я прерываю чтения процесс.
В Варшаве наш вагон перецепили,
Состав уменьшив раза в полтора.
И мы к границе чешской покатили,
Как говорят у нас, на всех парах.
В двенадцать ночи Наход показался.
Погранконтроль у чехов - смехота!
Какой-то хрен в вагоне потоптался,
Едва взглянув на наши паспорта.
Я ночь проспал и только утром ранним,
Когда стояли в Праге полчаса,
Зашел я с полотенцем в умывальник
Почистить перья и промыть глаза.
В обед прошли австрийскую границу.
До Вены - километров шестьдесят.
Я взял большой кусок горячей пиццы.
Сейчас mallzeit, а значит, все едят.
Последний час пути к концу подходит.
В окно уж виден ожиданья зал.
Народ неспешно из купе выходит.
Еще чуть-чуть - и вот уже вокзал.
Валюту поменяв, спешу я быстро
Три станции проехать на метро,
Бросаю шиллинг в шляпу гитариста
И выхожу к знакомому бистро.
Мы с Гюнтером здесь пару раз бывали,
Когда к нему я в гости приезжал,
Когда в австрийских Альпах отдыхали,
Когда в Союз меня он провожал.
Ах, Вена, Вена! Австрии столица!
Я так давно последний раз здесь был.
Мне радостно смотреть в людские лица.
Средь них я никогда не видел рыл.
Войдя в автоматические двери,
У стойки бара я на пуфик влез
И, заказав бокал двойного "Черри",
В окно увидел серый "Мерседес".
Знакомая из "Мерса" вышла личность.
Он, закрывая дверь, свой зонт забрал.
Люблю я в людях эту педантичность:
Ну, хоть бы на минуту опоздал!
Войдя в бистро, сканирующим взглядом
Меня у стойки бара отыскал.
Мы обнялись. Он сел со мною рядом
И кофеек по-венски заказал.
Бармен слегка скучал, коктейль мешая.
Я рассказал, как эти годы жил.
А Гюнтер молча слушал, отмечая,
Что раньше мой немецкий лучше был.
А что хотеть! Ведь за четыре года
Забудешь, как зовут родную мать.
Язык без практики - что печь без дымохода.
Как ни крутись, а будешь забывать.
Затем, садясь за руль попеременно,
По разветвленной сетке автострад
Мы, сбрасывая скорость постепенно,
Заехали в уютный Айзенштадт.
Я ехал и испытывал блаженство,
Которое мне город навевал.
А Гюнтер у рекламного агентства
Меж тем уже машину парковал.
Мы с Клаусом слегка поговорили.
Он не спешил все карты мне открыть.
Стемнело за окном, и мы решили
Дела на понедельник отложить.
Немного настроение упало.
И тщетно я пытаюсь это скрыть.
Пока не все так гладко протекало,
Как мог бы я себе предположить.
Приехали мы в Мюнхен понемногу
По серпантину Альп, то вверх, то вниз.
А Гюнтер прогонял мою тревогу,
И я решил, что слишком рано скис.
Еще, пожалуй, минимум полгода
Я буду вспоминать все эти дни.
Вино рекой, альпийскую природу
И фейерверков праздничных огни.
Мы Рождество в Шлесгартене встречали:
Баварский замок - мощь и красота!
При входе нас в солому наряжали
И мы вино глушили у костра.
В субботу в Альпах мы до одуренья
На лыжах ездили до ломоты в костях
И в Вену укатили в воскресенье
Побыть у мамы Гюнтера в гостях.
Там в двух шагах венгерская граница,
За ней Шопрон - отличный городок.
И чтоб еще слегка повеселиться,
Туда мы заглянули на часок.
В уютном ресторане посидели
Как бюргеры, довольные собой.
Вина попили, по омару съели
И к вечеру затарились домой.
И лишь к утру, часа в четыре где-то,
Я, клюнув носом, в небытье завис.
Сознание, как пепел с сигареты,
Бесшумно, мягко осыпалось вниз,
Плыло туда, где мрак темней и гуще,
Спешило, чтоб к утру не опоздать.
И что там день готовит мне грядущий,
Пыталось по дороге разгадать.
А к десяти мы были в Айзенштадте.
Я как чума, не спавший до зари,
На мощном первоклассном аппарате
Показывал возможности свои.
И в принципе, я поступил удачно,
Что взял с собой пакет своих программ.
За день вопрос решен был однозначно.
Сказал мне Клаус; - "Ты подходишь нам!"
На Новый год я в Прагу собирался,
Но, сутки пребывая в мандраже
На радостях так с Гюнтером надрался,
Что было не до Праги мне уже.
С утра грудная жаба просит влаги,
Башка трещит, в мозгах ажиотаж.
И я встаю, забыв к чертям о Праге,
И заползаю на второй этаж.
Там Гюнтер, как разбитое корыто,
Лежит, не в силах даже глаз открыть.
И сколько же вчера в нас было влито
Навскидку не смогу определить.
Да, явно я вчера перестарался.
Коньяк за радость пили, не за грусть.
Когда последний раз так надирался,
Сегодня даже вспомнить не берусь.
Мы так полдня облогом пролежали,
Не в силах даже сесть, не то что встать.
Промямлил Гюнтер; -"С пивом зря мешали…
Я говорил, не надо пиво брать!
А ты; - Давай! Давай! Все будет клево!
Коньяк с лимоном, сверху литр пивка…
Теперь ты видишь сам, как мне хреново.
Очухаться хотя б до вечерка."
Но вечером по ровной мягкой трассе
Вкатили в Мюнхен тачку мы свою.
Я подколол; - "Пошли на Майзельштрассе!",
А он в ответ; - "Ну, точно, щас убью!"
Короче, в Прагу я уже не ехал.
К тому же ни желанья нет, ни сил.
Меня бы Гюнтер даже ради смеха
С такого бодуна б не отпустил.
Он говорил, что много мест в Баварии
И в Австрию лишь два часа пути,
А там уж Новый год при всем желании
Гораздо лучше можно провести.
А я кивал и молча соглашался.
И Гюнтер пачку "Мальборо" достал…
Не зря он четверть часа распинался:
Ну, ладно, языкастый, уболтал!
Назавтра Гюнтер целый день трудился:
Рабочий день, с восьми и до пяти.
Я от безделья в Интернете рылся,
Пытаясь тщетно в сервер свой войти.
В пять вечера закончена работа,
А через час нам Клаус позвонил
И пригласил в Нойзидлер на охоту.
Нет, отказаться - выше наших сил.
Охота здесь в разряде развлечений.
Лицензия была на кабана.
Хотя, сказать без преувеличений,
В охоте я не смыслю ни хрена.
А вот на разных стрельбищах изрядно
Наслушался я взрывов и пальбы.
Сюда б мой "Стечкин" двадцатизарядный -
Я б показал ребятам класс стрельбы.
А тут я отказался от винтовки.
Зачем же людям кайф такой ломать!
Охота вам - не в тире тренировка,
Где важно лишь умение стрелять.
Мы с Гюнтером на вышке разместились,
А Клаус с егерями начал гон.
Откуда-то собаки появились,
И Гюнтер резко вскинул "Ремингтон"…
Кабан хрипел и кровью обливался,
Окрашивая снег в пурпурный цвет.
Он до конца как мог сопротивлялся,
Но замер, понимая: шансов нет.
Друг друга все с трофеем поздравляли,
Потом пошли в брезентовый шатер.
Рудольф и Клаус пиво разливали,
А мы взялись раскладывать костер.
Все пиво пили и орали песни,
Хоть слов тех песен я совсем не знал,
Но от того лишь было интересней,
И я как мог старался, подпевал…
Мы в Вене. Вена праздник отмечает.
Кто дома, кто сидит по кабакам.
Мне ж, как ни странно, жутко не хватает
Родного "Голубого огонька".
Прокуролесив ночь, мы на рассвете
Как два придурка к дому приплелись,
Шампанское распили в кабинете
И спать по комнатухам расползлись.
Лишь первого мы в Мюнхен возвратились.
Я в Минск звонил, билет на завтра взял.
Второго вечером мы с Гюнтером простились,
И он меня подбросил на вокзал.
Всю ночь проспав, я утром чуть поднялся,
Успев в пути немного приболеть.
Но что болезнь: - три дня - и оклемался.
Вот как бы днем с тоски не умереть.
За тридцать семь часов умрешь от скуки.
Но промелькнул последний перегон,
И я, свой дипломат хватая в руки,
Оставил опостылевший вагон.
Опять вокзал, опять толпа народа,
Опять менты гоняют торгашей.
И лед, и грязь, и мерзкая погода,
Ларьки, комки и рожи алкашей.
Заложники терпенья и молчанья!
Оставшись на задворках, не у дел,
Вы не достойны даже состраданья,
Вы сами выбирали свой удел.
Свою тоску обильно спрыснув водкой,
Пройдя войну и ужас лагерей,
Куда же деться вам с подводной лодки,
Которой не сойти со стапелей.
Как объяснить, что возле парапета,
(В медалях грудь, нашивки тяжких ран,)
Как символ страшной жизни без просвета,
Стоит голодный нищий ветеран.
Нет, он не жуткий плод воображенья.
Что взять с него, и спрос с него какой?
Ведь вся страна, забыв об унижении,
Стоит как он, с протянутой рукой.
Окончен бал. Я в будни окунулся.
Опять в такси по городу качу.
Кто скажет мне, зачем же я вернулся
В страну, откуда вырваться хочу.
Гляжу в окно. Шуршат по трассе скаты.
Температура, слезы по щекам…
Эх, Беларусь! Ответь мне, как смогла ты
Отдать себя на откуп дуракам!

2 января 1999 г.